Пандемониум

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Пандемониум » Флэш-бэк » Глухая провинция Англии, 1682-?? гг.


Глухая провинция Англии, 1682-?? гг.

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

15 сентября 1682 года.
Местоположение: провинциальный город, название которого ничего не скажет
Возраст: 16 лет

Разговаривать со свиньями – не самое благородное занятие, но разве я не виноват, что во всем этом Богом забытом городке именно они являются самым благодарными слушателями? К слову, когда родители пребывают в плохом настроении, в особенности это касается отца, именно меня начинают винить в том, что мы в этом городе оказались. Эй, пораскиньте мозгами – я не виноват в Великом Пожаре Лондона и Чуме, из-за которых мы и покинули настоящий город, меня просто угораздило родиться именно в это время! И уж совсем я не виноват в том, что из всех Дырищ на относительно необъятной территории Англии они выбрали именно эту. «Когда мы проезжали через этот город, ты заболел так сильно, что пришлось остановиться здесь». Я слишком хорошо воспитан родителями, чтобы их же и  осуждать, но боюсь, что такими темпами они будут припоминать мне каждую отрыжку и сломанную игрушку в детстве.
А ведь я, к слову, не единственный ребенок в семье. Зато самый младший, что вызывает порой массу проблем. Безосновательные упреки – не самое худшее, мое пребывание в этой Дырище скрашивается постоянным сравнением со старшими детьми. И я еще могу понять постоянный пример старшего Дерека, настолько красивого, что я порой подозреваю, что родители его попросту украли, в спешке покидая Лондон. Конечно, Дерек же является гордостью нашей семьи, а также наглядным примером того, что при таком питании, которым нас балует матушка, можно сохранить здоровье и зубы от выпадения. Дереком можно любоваться, о том же, что он форменный тупица, а прошлой весной в промежутке между масляной улыбкой и трепетным взмахом ресниц успел обрюхатить служанку из соседнего дома, никто даже не задумывается.
И именно его мне ставят в пример! Мне, худощавому, долговязому зубриле, предпочитающему рассказывать свою жизнь свиньям и втайне мечтающему покинуть этот городишко…
Если бы дело ограничивалось только братом, судьба послала моим родителями еще двух дочерей и даже не потрудилась забрать хотя бы одну из них во время Чумы. Есть что-то оскорбительное в том, что в глазах родителей жеманная дурочка Хизер, влюбившая в свою подпорченную желтизной и зубным камнем улыбку всех лакеев в радиусе мили, и необъятная сварливая Мариса в сто крат лучше меня.
Все это было бы легче сносить, будь в этом городке хоть что-то интересное и занятное. Однако пока что моя жизнь вертится вокруг одних и тех же занятий, и даже при всей своей фантазии я не могу найти в них ничего уникального и интересного. В школу радостно и вприпрыжку несутся только, простите, редкостные кретины. А в церкви кроме рассмотренного тысячу раз цветного витража нет ни одного яркого пятна, если не считать уже не к столу упомянутые желтые зубы моей сестры да красное от пьянства лицо нашего соседа.
И что все вообще находят в выпивке? Помню, как залез в отцовский буфет и отхлебнул немного из одной бутылки, да так, что потом глаза слезились и дышать было нечем. Любопытство наградило меня ценным уроком – никогда в жизни не буду пить.
До чего неохота выходить отсюда. И не только потому, что дома ужасно скучно, а свиньи такая благодарная публика. Просто в хлеву тепло, а на улице зябко и сыро, что моментально воспринимается моим тщедушным организмом как стимул к очередной простуде. А болеть нельзя ни в коем случае, нет-нет! Осталось всего четыре дня, даже три с половиной, если считать с этого момента. Всего каких-то три с половиной дня до очередной ярмарки, и пропустить её – значит лишить себя радости надолго, ведь следующая приедет только весной.
Я каждый раз крепко зажмуриваюсь и вижу одни и те же сменяющие друг друга картинки. Сначала самая нервная часть дня – сборы всего семейства. Когда тебе достаточно всего пяти минут, чтобы собраться, долгие примерки нарядов, навешивание рюш, затягивание корсетов и сооружение причесок женской части семьи превращаются в настоящую пытку. Зато потом, когда мы чинно шествуем по улице, люди кланяются и оглядываются на нас так, словно мы и есть долгожданная ярмарка с циркачами.
От разнообразия, выставленного на лотках и в ящиках, даже мой брюзга-отец начинает заинтересованно дергать ноздрями, что уж говорить о женской сути. Я тоже люблю торговцев, но даже они меркнут перед главным, самым долгожданным моментом – выступлением артистов, циркачей и прочей подобной публики. Вот когда и начинается настоящий праздник! Пусть я смотрю представление, которое на моей памяти показывали уже раза два-три, пусть я продрогну до костей и пролежу в постели неделю, пусть семейство будет подгаживать все впечатление комментариями в духе «я смог бы лучше» и «старая такая, а костюм как у девчонки, ужас» - все равно можно быть уверенным, что в ближайшую ночь я не смогу уснуть от пережитых впечатлений, а глаза будут гореть от восторга еще очень долго, пока не потухнут под воздействием суровой реальности.
Вот где настоящая жизнь: в странствиях и путешествиях, а не в заученном по шагам маршруте «дом-школа-церковь».

Отредактировано Юрген (2010-09-19 09:32:41)

+3

2

19 сентября 1682 года
Местоположение: пока не изменилось
Возраст: по-прежнему пубертатный

- И доставьте это домой в целости и сохранности, даже не вздумайте что-либо уронить, - важно раздавала наставления мать, словно приобрела у заезжих торговцев не несколько отрезов шелковой ткани, а модель собора из чистого хрусталя. И зачем ей вообще эта ткань? На вид она слишком тонкая, чтобы выдерживать телеса матушки, даже если обмотать несколько раз. Или это для сестер? 
Однако только я скептически относился к приобретению матери. Все остальное семейство стояло рядом с важным видом, отец словно и вовсе пытался продемонстрировать зоб публике – непонятно только, к чему такой гордый вид: то ли в честь демонстрации простым смертным самих себя, то ли в честь покупок у одной из самых дорогих лавок ярмарки (ведь не поленились специально обойти все)? Хизер чередовала скромное разглядывание подола и игривые взгляды в адрес заезжих, Мариса пробовала делать то же самое, но её игривые взгляды выглядели несколько мрачновато – пара человек даже отпрянули от неожиданности.
На фоне всей этой ярмарки тщеславия выделялся только я – не столько болезненным видом на фоне цветущей и нарумяненной родни, сколько выражением лица. Не могу, увы, видеть себя со стороны, но и так чувствую, что глаза у меня радостно горят за всю семью сразу, а тело переполняет такой прилив энергии, что я даже периодически позволяю себе радостно пританцовывать, что, конечно же, непозволительно для наследника дворянских кровей. Непозволительно также и сутулиться, потому я то и дело ловлю себя на этом и резко выпрямляюсь. О том, что у меня второй день держится температура, не знает никто – я умело притворялся здоровым все это время, дабы не оказаться оставленным дома, вчера и вовсе прижимался лбом к серебряному сервизу, дабы охладить его перед традиционным поцелуем перед сном. Наверное, сообщу про болезнь завтра, дабы свалить все на осеннюю слякоть.
- Нам нужно сделать еще какие-то покупки, или можем двигаться дальше? – важно и излишне громко поинтересовался отец. Прекрасно понимаю, что означала эта реплика: проходящая мимо толпа должна была восхититься его щедрости и обеспеченности, семейство же должно было понять, что пора бы уже остановиться в тратах. Талантливо, с такими интонациями бы указы с главной площади зачитывать.
- Думаю, мы можем отправиться на представление, мне, признаться, довольно зябко. Юрген, сын мой, у тебя довольно больной вид, - без тени заботы в голосе констатировала матушка. Он у меня всегда такой, зачем напоминать об этом постоянно?
- Не стоит беспокойств, просто я тоже немного замерз, - ответ вполне устроил, отчего мы получили возможность наконец-то двинуться дальше. На ярмарке нам тут и там попадались артисты: жонглеры, фокусники, певцы и один не самый ловкий карманник, которого лупил почтенного возраста господин. Однако самое главное представление нас ждало в большом шатре, установленном поодаль от торговых рядов. По мере приближения к нему сердце мое колотилось все сильней и сильней, хотя, боюсь, дело не только в радости, но и в болезни. Не рухнуть бы во время представления, не то не видать мне артистов до весны. Притом могу быть уверен, что семья на представлении останется, отправив меня домой на попечении слуг. Так и вижу, как мать важно и демонстративно громко приказывает «доставьте домой в целости и сохранности, даже не вздумайте уронить. Когда он подрастет еще немного, поставлю его в гостиной между китайскими вазами».
Откуда во мне столько раздражения, в особенности по отношению к семье? Это все-таки не подобает наследнику дворянских кровей, так же как и сутулиться (стандартное наказание: сон без матраса), и пританцовывать от радости (пока пойман не был), и демонстрировать все грани своего ехидства перед гостями (стандартное наказание: домашний арест на неделю). Каждый день для меня превращается в миниатюрную революцию против унылой жизни и не менее унылого общества: оно давит на меня, заставляя соответствовать ему, я же отчаянно сопротивляюсь. Возможно, однажды я даже проиграю, но пока что стараюсь оттянуть этот момент.
А как прикажете еще сопротивляться? За всю свою жизнь я покидал пределы этого города всего два раза, и оба раза были в далеком детстве. Я прекрасно понимаю, что за границами этой Дыры есть мир куда ярче и интереснее, вот только вырваться я отсюда не могу. Семья даже слышать ничего не захочет про путешествие, а покидать пределы городка другим способом можно только занявшись торговлей. Отец бы даже пустил слезу умиления, изъяви я желание этим заняться, но лично меня этот вариант совсем не устраивает.
Остается последний вариант. Бежать и никогда не возвращаться. 

+3

3

26 сентября 1682 года
Местоположение: все дальше и дальше от дома
Возраст: беззаботная юность
Музыкальное сопровождение: лошадиное ржание, скрип колес, невнятное базлание попутчика, которое он называет пением

Высунувшись в окно настолько сильно, насколько позволял небольшой зазор заклинившей форточки, я радостно улыбался, чувствуя, как ветер треплет волосы. Несмотря на теплый день, ветер все равно был достаточно холодным, отчего я рисковал снова простыть, еще не совсем оправившись от предыдущей болезни. Меня это, однако, мало тревожило, даже осознавая, что в этом обществе меня никто выхаживать не станет. И это на фоне постельного режима дома, когда даже родители не рисковали заходить в комнату, предпочитая общаться через закрытую дверь, казалось даже более приемлемым.
Впереди неслись повозки, доставляющие артистов и их скарб к очередному провинциальному городу, если это можно было называть «неслись» - вчера буйствовала непогода, и появившееся утром солнце не особо справлялось с грязью, коею месили колеса повозок. Позади же оставался унылый город, забравший добрые полтора десятка лет моей жизни, оставались семья и весь их унылый распорядок дня.
Что самое удивительное в моем побеге – он не планировался. Да, я не переставал недовольно зудеть по поводу того, что и до какой степени мне не нравится, но такими темпами это ежедневный скулеж мог продолжаться месяцами, годами, а то и до конца жизни. Стать брюзгой в двадцать, спиться к двадцати пяти, умереть от переизбытка желчи в тридцать – вот что ждало меня, не собери я всю свою волю в кулак.
А благодарить в этом стоит мою семью – это второе «невероятное-удивительное» в моем побеге. Хотя заслуги их в этом весьма сомнительны, если говорить начистоту, то они попросту переплюнули самих себя и подтолкнули меня к бегству окончательно.
Начать, наверное, стоит за пару дней до этого. Это был именно тот самый особенный день, когда мы вырядились в пух и прах, отправившись на приехавшую ярмарку. По возвращению домой я окончательно убедился, что скрывать свою болезнь от семьи вряд ли получится – задыхаясь лающим кашлем, я чуть было не рухнул с лестницы. Лицо к тому моменту горело так сильно, что матушка могла бы приказать подать чаю, нагрев воды у меня на лбу. К счастью, это всего лишь мои ненормальные домыслы – она только лишь недовольно поцокала языком, лишний раз подтверждая свою правоту по поводу моего нездорового вида, после чего распорядилась застелить кровать, помочь мне переодеться и, черт возьми, подать себе чаю. Хотя что я, рассчитывал что она будет верно восседать у моей кровати в ожидании выздоровления? Тем более, ей предстояло выгружать и освобождать свои царственные телеса от многочисленных одежд, окутавших её подобно капустным листьям. От брата и сестер я не ожидал особой заботы и любви с того самого момента, как научился мало-мальски логически рассуждать. Отец и вовсе никак не отреагировал, отправившись сразу в кабинет, спасибо еще, что хотя бы не перешагнул через меня.

* * *

Я резко дернулся, опрокинув подсвечник у кровати. Жар, мучавший меня по возвращению домой, сейчас казался мелочью по сравнению с жаровней, в которую превратилась моя кровать. Порой я начинал задыхаться, не то от болезни, не то от духоты, стоявшей в комнате – окна были плотно закупорены.
…Крытая повозка, нагруженная до такой степени, что лошади с трудом её тянули. Обыватель назвал бы это все хламом, для бродячих артистов же это является единственным имуществом. Возница горланит что-то на свой лад, однако творческие потуги его никто особо не ценит – все остальные попутчики молча заняты своими делами. У окна сижу я, вид у меня нездоровый, но довольный…
Я снова перевернулся на бок и зашелся кашлем. Все соседние комнаты предусмотрительно освободили – не столько из-за риска заразиться, сколько чтобы я потревожил ничей сон этой ночью. Что ж, зато могу кашлять в свое удовольствие, чем я и занялся, хоть и без видимого удовольствия: глаза слезились, я задыхался, а от каждого кашля меня словно выворачивало наизнанку.
…Снова я, но уже старше, гораздо старше. Это было очевидно: то же выражение лица, та же худоба, тот же взгляд. Гораздо сильнее изменился мир вокруг меня. Изменился? Нет, продолжал изменяться, только я оставался таким же. Насколько неторопливо и даже несколько вальяжно двигался я, настолько же стремительно вокруг меня одно поколение сменяло другое, одни города строились поверх других, одни правители сталкивали с насиженного места других. И только я был в центре этого водоворота, только интереса он у меня особого не вызывал…
Снова проснулся. Очко в мою пользу против болезни – хотя бы смог ненадолго задремать, а, значит, в очередной раз поправлюсь. Ко мне вернулась жажда - тоже хороший знак. Беда только в том, что не было сил дотянуться до кувшина с водой, его предусмотрительно убрали на другой конец комнаты, предположив, очевидно, что жажду я смогу утолить одним лишь его видом. С трудом отлепив голову от мокрой подушки, я осмотрел комнату, продумывая маршрут передвижения. Опереться на спинку кровати, оттуда осторожно перебраться к книжному шкафу, от которого, опасливо придерживаясь за стену, останется преодолеть пару шагов до стола, где я устало рухну. Не самый совершенный план, но пить хотелось ужасно.
…Вокруг меня, по-прежнему неспешно и несколько грациозно шагавшему вперед, суетились какие-то неясный фигуры. Изредка можно было различить очертания тела, порой видно было только лицо, и уж совсем крайне редко рассмотреть можно было и то, и то. Они, несомненно, что-то значили (будут значить?) в моей судьбе, но всех их объединяло одно и то же: рано или поздно они исчезали. Я же оставался, совсем не изменившись внешне…
Первые лучи солнца слабо озаряли мою комнату. Болезнь отступила, оставив на память страшную слабость, от которой, даже постояв пару минут, начинали трястись и подкашиваться ноги. Опережая неловкое падение на ровном месте, я покрепче ухватился за оконную раму, жадно вдыхая из открытого окна воздух, которого мне так не хватало ночью.
В унылом городишке не спали лишь в двух местах: я, притулившийся в измятой пижаме у окна, и обитатели передвижного города – торговцы, артисты и сопровождавший их мелкий сброд. Даже из своего дома, стоявшего в отдалении, я мог слышать их голоса и наблюдать огни в их палатках.

* * *


Продолжение будет.

Отредактировано Юрген (2010-09-26 17:39:46)

+3

4

Продолжение.

26 сентября 1682 года
Местоположение:
все дальше и дальше от дома
Возраст: беззаботная юность
Музыкальное сопровождение: лошадиное ржание, скрип колес, невнятное базлание попутчика, которое он называет пением

- Он настолько слабый и болезненный, что я порой сомневаюсь, мой ли он сын на самом деле, - недовольно бурчал отец. Тоже мне, эталон божественной красоты и молодецкой силы, а для чьей язвы в этом доме готовят отдельно, для меня? И, разумеется, именно от моих неконтролируемых газов вздрагивают присутствующие? Я недовольно насупился и снова припал ухом к замочной скважине. Подобный разговор мне был неприятен, но стоило узнать, чем он закончится – начало пока что не сулило мне ничего хорошего.
- Юрген с самого рождения был таким, что за необходимость попрекать его теперь? – равнодушно произнесла мать.
- А тем, что он уже достаточно взрослый, чтобы определить его судьбу: или мы сделаем его достойным человеком, или взвалим на себя обузу до конца жизни.
Очаровательно. Мне нашлось новое предназначение в этом доме.--
- Что ты намерен делать? – все так же безразлично поинтересовалась мать, словно обсуждалось, будет ли дождь вечером или с какого сервиза мы будем ужинать.
- Есть отличное место, в котором ему дадут достойное воспитание, а заодно сделают из него благородного мужа, а не слабого сопляка, кем он сейчас и является. Сегодня же сяду писать письмо о зачислении его в Гвардию Её Величества.
Очень надеюсь, что я ослышался или что замочная скважина все переврала. Армия?! Из меня сделают солдафона, если, конечно, я выживу в казарменных условиях – это в понимании отца есть превращение «сопляка в мужа»?!
Отпрянув от замочной скважины, я побежал в комнату настолько быстро, насколько удавалось это сделать не издавая ни звука. Не хватало еще, чтобы родители догадались, что я теперь в курсе моих же планов на будущее - в их понимании это будет означать полное и безапелляционное согласие.
Прошмыгнув в свою комнату, прикрыл дверь и рухнул на кровать, обхватив голову руками. Что теперь делать?! Точнее не так – что могу сделать именно я? Да ничего, собственно. Последний раз, когда я сделал что-то существенно повлиявшее на мою судьбу, был 16 лет назад, когда, проезжая это захолустье, мне приспичило разболеться и мы остались на веки вечные жить в этом городке. С тех пор от моего мнения не зависело ничего, вплоть до мелочей, вроде выбора башмаков или десерта на ужин.
Распахнуть дверь, гневно размахивая руками и, пардон, соплями под носом, подойти к ошарашенным родителям и решительно заявить им свое «нет»? Увы, родительское равнодушие ничем не пробьешь, даже если я буду рыдать, стоя на коленях.
Можно пойти на опережение – изображать из себя примерного сына и источать патоку, а затем вкрадчиво дать понять, что я страстно мечтаю заняться чем-то особенным в пределах нашего провинциального города. Шансы на успех есть, но будет ли успехом то, что я останусь здесь? Да и чем я могу мечтать заниматься в нашей Богом Забытой Дыре? Посвятить себя местечковой торговле? Церкви? Работе в школе?
Я сполз с кровати и подошел к окну. Дом наш стоял отнюдь не у самого края города, но из наших окон было видно практически весь городок. Ну останусь я здесь, и как надолго меня хватит? Да я начну рвать волосы на голове уже через пару лет..
Зато в армии волосы успешно вырвут мне. А также выбьют из меня все живое, включая остатки здоровья и мою широкую ранимую душу. Одно из двух: либо вернусь домой отупелым солдафоном, коих активно штампует наша Гвардия, либо не вернусь совсем.
Что же делать?...
Внезапно взор мой упал на вившийся вдалеке дымок. Ах да, сегодня же уезжает ярмарка! Вот так этот город и мою жизнь разом покидает все светлое и хорошее. Еще пару часов сборов, и груженные повозки и обозы медленно двинутся по направлению к следующему городу, оставив после себя недолгую память да мусор на поле, в котором они расположились.
Я замер. А что, что если это мой шанс? Зачем выбирать из зол меньшую, когда есть еще один выход? Ну куда же проще – просто исчезну отсюда навсегда, через пару недель меня перестанут искать, а через пару лет и вовсе забудут. Я же, в свою очередь, наконец-то стану часть чего-то прекрасного, увлекательного, яркого. Жизнь в странствии, что может быть прекраснее?!
Решено.

* * *

Против меня играло только время суток – убегать из дома посреди дня с завернутыми в простыню пожитками совсем нелегко, и куда тяжелее красться с этим тюком по городу, то и дело шныряя за угол, дабы не быть замеченным. Впрочем, в городе на меня никто не обращал внимания – кланяться и бросать масляные улыбки принято только в присутствии родителей, в данный момент я никого не интересовал, как и не привлекал внимания мой далеко не маленький куль в руках. В простыню я завернул все, что смог ухватить – какая-то одежда, личные принадлежности, в кладовой я прихватил несколько яблок, в столовой – серебряный сервиз и бутылку рома, дабы задобрить странствующих.
Сборы уже подходили к концу, так что я успел практически в последний момент. Не просиди я в хлеву без малого пятнадцать минут, дожидаясь, пока по улице прошествует городской староста, смог бы прибыть сюда куда раньше.
И только сейчас я понял, что не знаю, как поступить дальше. Мне надо к кому-то обратиться? Или молча залезть в любую понравившуюся повозку?
- Простите, - попытался я завести разговор с какой-то женщиной, однако та пролетела мимо, крепко прижимая к груди корзину.
- Извините, - сунулся с вопросом к здоровенному детине, который только шикнул на меня и понесся дальше.
- Осторожнее! – крикнули уже мне, чуть не ударив деревянным ящиком.
Я отбежал на безопасное расстояние и остановился, задумавшись, как поступить дальше. Чтобы завязать разговор, нужно сначала кого-то остановить, но как это сделать, если все здесь напоминает большой муравейник, обитатели которого шныряют туда-сюда со своими пожитками?
Решение нашлось почти сразу. Заметив упитанного усача, пытавшегося в одиночку справиться с ящиком, я подбежал к нему и предложил помощь.
- Само собой, держись за свою часть!
Дыхание перехватило, когда я приподнял эту ношу, однако отказываться было уже поздно. Водрузив сверху свои пожитки, я с трудом поднял ящик, и мы потащили его к одному из обозов.
- Спасибо, удружил, - утирая пот со лба, сказал усач. У меня же тряслись руки, ныла спина, а одежду можно было выжимать – а что вы хотели от болезненного дохляка, еще не оправившегося от болезни?
- А ты вообще чей? – нахмурившись, спросил он. «Чей» предполагало, очевидно, принадлежность к той или иной повозке. Хотя мой внешний вид явно выбивался из общей картины – взять хотя бы мою одежду, выдававшую происхождение из обеспеченной семьи. Сейчас мне предстояло убедить взять меня с собой.
- Я…я из местных. Юрген, меня зовут Юрген. Я живу в этом городе. Жил в этом городе. Возьмите меня с собой, - сбивчиво, пытаясь усмирить одышку, поведал всю подноготную.
- Сдурел? – покрутил пальцем у виска усач. – Чеши домой.
- Пожалуйстааа! и у кого я научился канючить? – Я всю жизнь мечтал путешествовать!
- Парень, тебя тут даже подселить не к кому!
– вокруг уже скопилась публика.
- Я не занимаю много места! А что с собой вещи – так там половину можно оставить, - воскликнул я, разворачивая узел и вываливая сервиз и бутылку. Люди заворожено уставились на вещи: одни на алкоголь, другие на ценность, которую можно продать и спустить на алкоголь.
- А парнишка, вижу, толковый, - раздалось откуда-то сбоку.
- У нас в повозке вроде было место, - добавила какая-то женщина.
- Кыш все отсюда, парень ко мне попросился, - очнулся усач, бросившись поднимать мои пожитки. – Поедешь в моей, размещу тебя по-королевски. Напомни, как там тебя…

+1


Вы здесь » Пандемониум » Флэш-бэк » Глухая провинция Англии, 1682-?? гг.